Р

Родимое пятно

 

«Тем утром я пошла в школу с ними с двумя. Шамиль в первый класс шел, а Амину попросту оставить не с кем было. Трехмесячный ребенок — ну куда ее деть?.. Утро как утро: я бегала, готовила завтрак с ребенком на руках. Уже опаздывали; я такси вызвала, чтобы успеть.

Успели, на свою голову... Только мы пришли, как буквально через несколько минут раздались первые выстрелы... Мужики эти появились с автоматами... Но я, при всей той суматохе, панике, настоящего страха не почувствовала, Меня не покидало ощущение, что все понарошку: что подержат нас и отпустят. Хотя, конечно, с грудничком очень тяжело было... Она кричала, хотела есть, а молоко у меня быстро пропало... Но, знаете, когда нас на второй день стали выпускать с маленькими детьми на руках, я почему-то подумала, что лед тронулся. Что сначала отпустят самых маленьких, а потом уже и остальных. Я даже как-то легко оставила Шамиля одного. Буднично, что ли... Как будто выбежала на улицу за хлебом. Говорю: «Ты посиди, а я Амину отдам и вернусь». Он не испугался, не заплакал — и виду не подал.

Вот так это все и случилось. Я вышла с малышкой на руках, а обратно уже не вернулась. Куда там обратно!.. (Обреченно машет рукой.) Дороги назад не было...

Мы несколько дней искали его — по больницам, по моргам. Я не могла... Поймите правильно... Не могла видеть всего того, на что пришлось смотреть моему мужу... Детские тела, сожженные, без рук, без ног, без лица и без пола...

Муж его и нашел. По ногтям узнал: он его купал, — говорил, что мужчину нужно воспитывать мужчиной с пеленок, что сына должен мыть отец... Он пришел из морга и плачет: никого похожего нет, из мальчиков только один ростом с нашего... И он его по ногтям на ногах узнал... Он знал его тело, как свое, поэтому мы и забрали того, кого он опознал.

Я сама не своя была в те дни. И когда его хоронили, и после... Кричала, все ломала, кидала посуду... Когда мне рассказывают, что я в те дни вытворяла, поверить не могу: я-то по жизни спокойная, покладистая, тихая... И самое страшное: я отказалась брать дочку на руки. Видеть ее не могла. Ненавидела. Из-за нее я вышла из школы, оставив его там на погибель!

Вы поймите, — моему мальчику было семь лет, это целая жизнь. Мы с мужем как поженились, так он через год с небольшим и родился. Первый ребенок — и сын! Представляете? Мы с мужем мусульмане, для мусульманина рождение сына — праздник. Он так радовался ему! От кроватки не отходил: и целует, и приговаривает что- то, и песенки поет. Так смешно было на это смотреть, — муж мой суровый такой, молчаливый — и резвится, как мальчишка. И кормил, и купал сам. Говорил: наследника ты мне родила, теперь можешь девчонок рожать, сколько захочешь... Мы всегда мечтали о большой семье...

И вот наш мальчик уже вырос, мы купили ему портфель, костюм, букет цветов... Он пошел в первый класс...

Когда он погиб, я не находила себе места. Я все время, все время плакала. А тут еще и девочка плачет... Хочет моего внимания, моей любви... Я сказала мужу: я к ней не могу подходить! Из-за того, что она так орала, я и ушла тогда... Людей нервировал ее крик... Боевики психовали... А что я могу сделать, если она кричала день и ночь беспрестанно? Из-за нее я оставила в школе своего сына... (Нежно.) Своего мальчика...

Как-то так получилось, понимаете... Я не смогла простить ей того, что из-за нее я потеряла сына. Видеть ее не могла. Мама приехала из Дагестана и забрала ее к себе. Временно... Пока все не успокоится... Я заберу ее, конечно!

Потом, когда смогу простить...

Ну скажите, можно ли любить одинаково трехмесячного и семилетнего ребенка? К ней я так не привыкла, как к нему... Трехмесячный — он же словно пришелец, который только вошел в дом, к нему еще надо привыкнуть, полюбить... А семь лет — это маленькая жизнь... Столько всего случилось с нами за эти годы... Я же говорю — целая жизнь...

Что было с нами потом... В конце сентября, кажется... Да, точно, это был конец сентября... Меня стало тошнить... Купила тест в аптеке: результат отрицательный. Но я уже почувствовала нутром, что во мне что-то есть...

Пошла ко врачу: 10—11 недель... Вначале был шок... Какая-то растерянность... Я только похоронила ребенка, какие роды, какая беременность?

Мне казалось, что девять месяцев — это месяцы счастья, гармонии, какого-то солнечного состояния, а тут... Горе, слезы, черный платок... Таблетки... Несколько самых тяжелых дней мне кололи психотропные, потому что обычные успокоительные на меня уже не действовали... У меня было такое состояние, словно меня оглушили чем-то тяжелым...

Делать аборт? Или рожать?

Кто-то из родственников сказал: это — Божий ребенок, сам Бог послал вам его в утешение... На нас это подействовало: Божий ребенок... (Задумчиво) Мы решили сохранить эту беременность. Ведь после похорон жизнь стала просто невыносимой...

Муж стал пить... Приходит с работы, наливает водки, потом еще водки... А потом начинается... (Долгая пауза)

Когда он выпивает, он начинает кричать и звать его по имени... Громко кричать... Я не могу это слышать... Просто кровь в жилах стынет... Бегает по дому, ищет его, зовет...

Почему он не жалеет меня?! Он рвет мое сердце на части! Это такой эгоизм... Такая жестокость.

Я его избегать стала... Как чужие друг другу стали... Знаете, в горе человек эгоистом становится: уходит в свое страдание, барахтается... А рядом кто-то тоже страдает, он ищет твоего сочувствия, тепла... Но где взять из себя это тепло, когда внутри все выжжено, словно пустыня?

У меня было ощущение, что наша семья разваливается. Мы не говорили о разводе вслух, но мысли о нем приходили все чаще и чаще... Каждый из нас стал сам по себе... Тонул каждый в своем горе... Это ведь только на первый взгляд кажется, что люди, потерявшие своего любимого ребенка, должны стать сплоченнее, терпимее друг к другу.

Это все неправда! Дети — цемент, на котором держится семья... даже нет, не так... Дети — это фундамент... Да, это точнее. Если из-под дома выбить фундамент, то дом рухнет, так? Вот я и решила родить этого ребенка, чтобы спасти наш брак, сохранить семью.

Сколько я знаю семей, которые оказались на грани развода после Беслана... Беслан... (Задумчиво.) Город, в котором мы жили и продолжаем жить, стал каким-то знаком, символом... У меня такое ощущение, что мы сами стали какими-то символами, метафорой... То, что произошло с нами и нашими жизнями, — разве это не символ? Не знак? Не предзнаменование? Я силюсь понять, что оно значит, какой тайный смысл несет в себе, но пока не нахожу ответа... Может быть, когда-нибудь мы сумеем разгадать эту тайну, расшифровать значение...

Ребенок, которого я носила в себе, — стал продолжением Беслана... Но я ничего не знала об этом — все девять месяцев... Было только какое-то предчувствие, какое-то слепое предчувствие. Особенно остро оно дало о себе знать в декабре, после вторых похорон...

К тому времени мы чуточку успокоились, а потом — вдруг — телефонный звонок: сдайте кровь на ДНК-экспертизу... Зачем нам кровь сдавать? Мы уже своего похоронили! Нет, говорят, нужна ваша кровь... Ну, сдали мы... И тут звонок: вы похоронили не своего ребенка, а чужого. Ваш в Ростове лежит. Представляете?

Могилу раскопали, мальчика оттуда достали, и новый гроб в землю опустили... Опять похороны. Вторые за несколько месяцев! Не слишком ли много для одного ребенка?!

И все заново... Слезы, кладбище, закрытый гроб, — а что в нем, и увидеть уже нельзя... Аборт... (Задумчиво.) Я думала сделать аборт тогда, но куда уже — больше четырех месяцев. Уже сердечко вовсю билось, какой аборт...

Но тогда... Да, тогда меня и тряхнула эта мысль: неужели все это пройдет бесследно для этого ребенка? К врачам ходила. Все меня успокаивали: все нормально будет, разве что нервный немного будет... Ну что ж, дети часто нервными бывают.

Проходила я эту беременность спокойно. Сидела дома, пыталась думать о том, каким родится этот ребенок; загадывала, чтобы он на сына похож был...

Роды нормально прошли, без осложнений... «Девочка», — показали мне ее, и все нормально вроде бы было... Я ничего не заметила тогда. Ну как, она же в смазке была, — что там увидишь. А кормить мне ее не принесли...

И вечером не дали, и утром следующего дня... Я уже волноваться стала: где моя девочка? Почему мне ее не приносят?

Принесли, наконец. Беру на руки и... Мне плохо так стало!

— Что такое? Что у нее на лице? — крину.

А медсестра успокаивать меня стала: ничего, говорит, это часто у ребят такое бывает, может, сосуды полопались во время ваших потуг.

Я рыдаю, а она успокаивает меня: у моей племянницы такое же было... и что-то там такое... тра-та-та... тра-та- та... и слов не помню, которые она говорила... «И все пройдет, пройдет», — слышу.

Я все ближе и ближе к ее лицу наклоняюсь... А оно наполовину темно-малиновое... Как будто кто-то кистью ровно половину покрасил краской... Какой ужас... Девочка, и с таким пятном! Как же ей жить?

Ее уже унесли, а я мечусь по комнате, руки дрожат, слезы катятся по лицу... За что? Почему? Как она будет жить? Такое уродство!..

Она же девочка... (С тоской.) Как от нее будут шарахаться... Смотреть с жалостью и брезгливостью... Что может быть страшнее для матери, чем видеть Страдания своего ребенка? Видеть этот ужас и понимать, что ты ничего не в силах изменить?!

Ночью я пробралась в детскую комнату, детки в ряд лежат, утянутые пеленками, — как коконы, тугие коконы, которые превратятся потом в прекрасных бабочек... Иду вдоль кроваток, и сердце лопается от боли, — мою девочку издалека видно... Закрываю рот рукой, чтобы не разбудить их своими рыданиями, и отхожу... И опять возвращаюсь: пятно не исчезает, оно как будто становится ярче... И снова отхожу, и снова возвращаюсь: смотрю на него, как заколдованная, словно оно какой-то мистический знак... Отметина...

Врачи мне потом подтвердили: да, это родимое пятно. Его ничем не вывести, не убрать. Это на всю жизнь. В дальнейшем цвет может усилиться или потемнеть. Родимое пятно начинается под подбородком и поднимается до корней волос, захватывая даже левое ухо.

И последнее, чем меня врач добил: такие пятна закладываются с 4-й по 6-ую неделю беременности.

Это первая половина сентября...

Тогда, первого сентября, я и не знала о том, что уже была беременной:

Но что — стресс, пережитый в школе? Или увиденные трупы детей в морге? Или похороны моего мальчика? Или лекарства, которые мне кололи в те дни? Что именно отпечаталось на ее крохотном лице? Я все время ищу ответ...

Когда я еще носила ее в животе, я думала: пусть этот ребенок родится в память о моем сыне. Мы расскажем ей, как она появилась на свет, как пережила вместе с нами тот черный сентябрь, как пришла на свет взамен своего брата... Я вот так думала, да. И может, Бог разгневался на меня за эти мысли: «Хочешь сделать этого неродившегося ребенка памятником старшему — и любимому? Получай!»

Вот он, памятник...

(За все время она ни разу не называет дочь по имени.)

Наша боль никогда не излечится, потому что наш ребенок будет страдать... Да что там говорить о будущем, когда она уже сейчас становится изгоем... Я не выхожу с ней на улицу — гуляю только во дворе; счастье, что у нас свой дом. А вчера думаю: дай-ка на улицу хоть выйду, ну что я прячу ее, как какого-то уродца. От дома далеко не отхожу, коляску катаю, она, как всегда, плачет... И вдруг девчонки подбегают соседские, — лет по шесть им. Спрашивают: мальчик или девочка у вас?

— Девочка.

— Как зовут?

— Лейла.

— Какое красивое имя! А можно посмотреть на нее?

Мнусь.

— Ну, пожалуйста!

Не хочу поднимать занавеску. Потом думаю: и что? Сколько я буду так прятать ее?

— Ну, посмотрите.

Заглядывают в коляску.

— Ой! А что это у нее на лице?

—  Такое иногда бывает у маленьких деток, — пытаюсь говорить, словно и в самом деле ничего страшного не произошло.

— А... — разочарованно тянут они.

Отбегают, а я слышу их разговор: «Только имя у нее и красивое, а сама — урод с красным лицом». Еще несколько минут пытаюсь держаться, а потом залетаю во двор и начинаю рыдать. Муж подлетает: «Что стряслось?» А я даже повторить это не могу, так больно, так больно, словно шкуру заживо сняли! Такая истерика со мной случилась!

И она со мной плачет. Я ж ее грудью кормлю, а через молоко все настроение передается. Какой-то замкнутый круг получается... И как вырваться из него? Она хотя бы не понимает всего того, что с ней случилось. Но еще несколько лет — и ей самой придется слышать такие слова... Видеть, какую гримасу отвращения она вызывает у людей... Видеть свое отражение в зеркале...

И что сказать ей? Что она — ребенок-памятник бесланскому теракту? Что на 6-й неделе ее только зачинающейся жизни ей суждено было увидеть моими глазами ужасы, вроде сгоревших детей в морге?

Но в чем ее вина? Она ведь спросит меня: «Мама, а за что меня так наказал Господь?» И что мне сказать ей?

И самый страшный вопрос, который мне предстоит услышать: «Вылечат ли меня?» Я не знаю, не знаю...

Сосудистый хирург, к которому мы обращались для консультации, сказал, что это не лечится и не убирается. Может быть — он так и сказал: «может быть», — с помощью пластической операции удастся убрать это. Нужно подождать до тех пор, когда ей исполнится три — четыре года, чтобы принять решение, допустимо ли операционное вмешательство. И сразу предупредил: это очень дорогая операция, и делать ее лучше за границей. Где мы найдем такие деньги? Я вот летала в Москву на консультацию: купили билеты, а потом еле концы с концами сводили целый месяц.

Дикое ощущение: абсолютной беспомощности, безысходности...

Об одном Бога прошу: пожалуйста, позволь и моей куколке превратиться в бабочку!»

 

Салимат Сулейманова, мать