О

Отец

 

«Рано утром первого сентября я поехала в Нальчик — соседнюю Кабардино-Балкарию. Нужно было купить кое- какой товар для нашего кафе... Не могу себе простить... То утро... Понимаете, в Кабарде на каждом шагу милицейские посты, во всех школах отменены праздничные линейки, базары закрыты... А это — всего каких-то двадцать-тридцать километров от нас... Они были предупреждены, готовы... Ну а я... Я словно слепая была: не увидела, не поняла ничего, не догадалась...

Часам к десяти я вернулась в Беслан. В городе такой переполох стоял уже... Люди кричат, толпы на улицах. «Школу захватили террористы!»

Несусь домой как сумасшедшая. Мои мальчики — Алан и Аслан — должны были быть на линейке. Оба не хотели, звонили мне на мобильный:

—  Мам, можно мы на линейку не пойдем? У нас столько дел дома...

Но я запретила. И вот бегу домой, в надежде: вдруг ослушались? Калитку открываю, а навстречу мне моя мама:

— Не волнуйся, Руслан с ними!

У меня такая истерика началась: Господи, еще и муж пошел... Всех, всех своих мужчин разом потеряла...

Муж у меня высоченный — под два метра ростом. Могучий, как дуб... Издалека видно... Так и поняла я сразу: его не смогут не заметить...

Бегала по дому, схватившись за голову: «Мальчики вы мои, мальчики...»

В первый момент мы вообще не осознавали того, что такое может быть... Вроде бы телевизор смотрели, слышали и про теракты, и про захваты... Но все это было

где-то далеко, не с нами, не здесь... Нам казалось, что война — это когда стреляют где-то далеко...

Пойдёмте, выйдем со двора. (Выходим.) Вон, — видите? Это и есть школа! Метров сто, да? И вот эти сто метров мне уже вовек не одолеть... Мой муж, мои сыновья находились в ста метрах от меня... а я ничего, ничего не могла сделать для них...

Не могла даже приблизиться...

Наш двор, — все мы — были под прицелом снайпера... У меня появилась мысль: плюнуть на все и помчаться наперерез к ним, через железную дорогу, ворваться в спортзал, найти их, обнять... Но если бы я побежала, снайпер сразу нажал бы на курок...

Поэтому я ждала их. Ждала, как только может ждать мать...

Но еще в первый день, в первый час внутри что-то оборвалось... Словно треснуло что-то в груди... Первые выстрелы... Первые раненые... Их выносили со школьного двора, а капли крови оставались на земле, на булыжниках... Кровь... Когда я увидела ее, мне почему-то стало холодно... Очень холодно... День был жаркий, а я замерзла...

Но я ничего тогда не знала...

Ничего...

Тогда я просто ждала...

Мы, женщины, собрались в стайку и держались друг друга... Успокаивали, утешали... Мы все были в одинаковом положении: мы столкнулись с войной, которую никогда не видели, а потому не знали, что с ней делать...

Два дня наши нервы были на взводе. Несколько раз мы уже хотели взяться за руки и ринуться вперед, на школу... Нас было много... Очень много... Сотни... Нас могли убить, но мы и мечтали стать живым щитом для военных: пусть они прикроются нами, пусть нас разорвут пули, но только бы они успели прорваться в школу, начать штурм и спасти наших детей...

 

В первый день мы были готовы к этому. Но власти уговаривали нас. Пугали. Говорили, что мы все испортим. Что будут переговоры.

—  Только не надо крови! — вот так какой-то чиновник нас просил.

И мы поверили им.

Третьего числа уже все в Беслане говорили о том, что скоро начнется штурм. Мы были на грани истерики: бегали, хватали за рукава милиционеров, военных:

—  Умоляем! Только не штурм! Вы же всех их оставите там навсегда!

Они все отрицали.

И вдруг к полудню мы поняли: начинается. В панике решили предпринять что-то срочное... Притащили из Дома пионеров старые плакаты и на обратной стороне стали писать обращения к Путину. Кто-то из девочек побежал к телеоператорам, чтобы сообщить им, что мы начинаем митинг.

Я до сих пор помню те слова, что мы писали... Они у меня стоят перед глазами...

«Путин, пожалуйста, не разрешай их убить!»

«Путин, у тебя же тоже есть дочери!»

«Не допусти штурма».

«Спаси наших детей!»

Мы дописывали последнее, когда раздался первый взрыв... Такие смешные и наивные слова... Как жалко они смотрятся, да? Как жалки мы в своем горе...

...Я все же нашла их. Младшего — в спортзале. Старшего — на улице, возле окна. Он понял, что брат остался в школе, и возвращался за ним. А мужа убили еще в первый день. Его тело валялось под окнами кабинета литературы...

Но кошмар для меня только начинался... Если бы вы знали... Жаль, что моих мальчиков нет в живых, — это

они должны были рассказать вам... Про отца... Про то, что они пережили там... Что они видели...

Как я могу рассказать об их чувствах, о том, что им пришлось пережить в те дни?!

Вы слышали уже, наверное, о том, как в первый день, на глазах у всех, террорист расстрелял мужчину? Так вот, он убил моего Руслана... Я так и знала, что они побоятся его: сильный, высокий, как дуб... (плачет)... как дуб, и срубили его... Он большим таким был... Но душа — как у ребенка! Когда всех в спортзал загнали, женщины плакали, дети плакали... А он сел на корточки и стал всех успокаивать, утешать; говорил по-осетински: не бойтесь, возьмите себя в руки, все решится... Все повернулись к нему и стали слушать... И тут... (срывается и начинает рыдать) ...к нему подошел главный боевик — и в затылок, в упор... автоматной очередью...

Он рухнул, как подкошенный... Старший, Алан, подскочил к боевику и набросился на него. У него истерика началась, он плакал, кричал:

— Это же отец! Я тебя убью! Я запомню тебя и убью!

Террорист в него автоматом ткнул.

— Заткнись, щенок, а то и тебя убью.

Женщины кричать стали, визжать, и он его не тронул... Оба мальчика сидели перед отцом на коленях и повторяли... (плачет)... сейчас... я только... повторяли: «Его не убили... его просто ранили, ранили»... Отец — такой большой, такой сильный — и лежит в луже крови. Он был для них всем, понимаете? Отец не мог так умереть...

Потом боевики для устрашения протащили его труп через спортзал и бросили в конце... (Захлебывается в слезах.)

Алан прополз через весь зал к нему и сел рядом... Потом содрал с себя белую рубашку... Мы ее накануне во Владикавказе купили, специально для 1 сентября... Такая красивая белая рубашка... Тонкий хлопок... И вот он содрал ее с себя и стал ползком, на коленках, оттирать ею отцовскую кровь с пола... После того как Руслана оттащили в конец спортзала, через весь зал протянулась кровавая полоса. Кровь быстро засыхала, и Алан ногтями отдирал ее от деревянного пола...

 

Потом он сидел голый по пояс на коленях перед отцом и плакал. Что-то шептал ему на ухо, гладил руку. А потом своей рубашкой отца прикрыл.

От взглядов, от взглядов чужих...

(Плачет.)

Весь день он просидел над ним, пока боевики не приказали убрать тело.

Младший — он совсем другой был. Замкнутый, неразговорчивый. Он даже плакать не мог. Он сломался сразу, как рухнул отец...

И вы знаете, что до сих пор больнее всего для меня? Что до сих пор не дает мне возможности хоть как-то успокоиться?

То, что после смерти отца они остались одни.

Ни одна женщина в этом спортзале не подошла к моим детям, чтобы приласкать их, успокоить... Ни одна живая душа... В этом спортзале каждый думал о себе...

Я хочу спросить у этих учителей, у директрисы: после того как на глазах у детей убили отца, она могла хотя бы просто подойти к ним, сказать ласковое слово? Директриса единственная могла свободно ходить, перемещаться по залу... И она знала моих детей... Она видела — все видели! — как расстреляли моего мужа.

Ладно, я смирилась с тем, что моим детям не суждено было больше жить, но умереть такой страшной смертью... Пережив на своих глазах расстрел отца...

Первая кровь... Та кровь была моей, родной... Она текла в моих сыновьях... Мое, родное все, любимое...

На улице жара, а мне холодно... (Замолкает.)

После первого взрыва старший выжил, он даже успел из школы выскочить. А потом на улице оглянулся: а младший не бежит за ним следом. Развернулся — и обратно в школу. Мальчики закричали ему:

— Куда ты? Куда? С ума сошел?

— За Асланом. Что я маме скажу?

Он не дошел туда. Его застрелили. Для меня до сих пор вопрос: кто застрелил? Я все больше убеждаюсь в том, что боевики в детей не стреляли. А у моего — ранение в селезенку... Ее просто разорвало пулей... Подстрелили, как зайчика... Я, когда его из морга забирала, не могла поверить заключению судмедэксперта: «на 60% сожжен взрывной волной». Не было такого! Он вообще не сгорел, целехонький, словно спал. Одна рана в животе, и все. И вот я думаю: зачем в документах наврали? Почему написали про взрывную волну, а про пулевое ранение ни слова? Скрывают, пытаются утаить, что сами в детей и палили без разбору...

Младший погиб после второго взрыва. Ему было очень плохо, он ранен был. Мне рассказали, как он кричал: «Хоть перед смертью дайте воды попить!» (Долго молчит.) Он заживо сгорел, так и не напившись...

Мужа я нашла сразу, в тот же день, отвезла его в деревню готовить к похоронам, а сама сразу в морг поехала. Детей искать. Что там творилось! Рядами на земле лежали тела... А у входа, шириною метров в десять, лежала клеенка... И на этой клеенке были руки, ноги, какие-то части тела... Все в саже, пепле...

Алана я сразу нашла, издалека заметила. Аслан рядом лежал. Но его узнать невозможно было. Весь черный. Я встала перед ним — и отойти не могу. Позвала судмедэксперта, он его линейкой замерил, посмотрел и говорит: «Мужчина 25 лет». Я головой качаю: нет, это мой мальчик. Эксперт: «Нет, мужчина». Что я, своих сыновей не знаю, что ли? Мои мальчики крупные были, высокие, рослые, в отца. Это он был... Он, мой младший... Полголовы не было и одной руки, а у другой кисть оторвана была... Я ее на клеенке искала — не нашла. Сгорела рука в спортзале...

Мне его тогда так и не отдали, увезли в Ростов на ДНК-экспертизу. А в конце сентября пришло подтверждение: да, это он.

Вот так я их и хоронила. Одного за другим, всех раздельно.

Удивляюсь, как я могу рассказывать об этом? Это такая боль...

Я хотела уйти... Приду на их могилки, сяду рядом и слышу голоса, стрельбу, крики... Штурм... А я бегаю, ищу... И нахожу их одного за другим: мертв, мертв, мертв... Все в том дне осталось: надежда, жизнь, прошлое и будущее.

Но я живу. Видите, я до сих пор живу... Теперь я даже знаю, зачем... Я нашла смысл... Понимаете... Если я уйду, кто будет смотреть за их могилами? Следить, чтобы на них росли розы, выпалывать сорняки? Кто будет рассказывать о моих мужчинах? Они живы ровно до того момента, пока жива память о них.

Поэтому я остаюсь: чтобы рассказать вам, как мы страдали, любили. Я хочу сказать вам... Вдруг вы оставите мои, слова в своей книге... Любите тех, кто рядом с вами, старайтесь жить так, словно каждый день может оказаться последним...

Может, кто-нибудь услышит мой голос и узнает о моих мальчиках, которые так любили своего отца, и обо мне, которая любила их больше всего на свете...»

 

Эмма, мать и вдова

 

 

Оцепление

 

«Три кольца оцепления, говорите? Нет, я только одно видела. Вот одно точно было. Наш дом в ста метрах от школы. Второго и третьего нам запрещали из дома выходить. Но мы, конечно, бегали...

А вот за нашим забором столб фонарный, видите? Под ним два дня солдатик сидел. Он и был тем самым «кольцом». Правда, заставил он нас поволноваться!

Мы во дворе табуретку ставили и на нее забирались, чтобы посмотреть, что там, за забором, делается. Второго вечером поднялась я на табуретку, смотрю: солдатик сидит под столбом и голову набок повесил. Я встревожилась: вдруг чего случилось? Слезла с табуретки, а через несколько часов не выдержала и опять туда же, смотрю: так и сидит, бедолага. Попа на земле, ноги вытянуты, автомат рядом стоит, а голова на плече лежит. Я перепугалась! Солдат этот сидел на хорошо просматриваемой боевиками территории и всегда у снайпера под контролем был. Иногда, когда тому скучно было, он постреливал по соседским курам или по жестяным банкам из-под колы, которые на траве валялись.

Вот я грешным делом и подумала, что снайпер этого солдатика подстрелил. Маялась-маялась, а потом думаю: была не была, подойду к нему, вдруг кровью истекает. Открываю калитку, одолеваю несколько шагов, приближаюсь, дергаю за плечо... А он храпи-и-ит! Так сладко ему спалось, видать, что вообще ничего не слышал. Даже не проснулся, когда я его за плечо тормошила!

Вот такое у нас было кольцо оцепления! А вы говорите...»

 

Раиса, жительница Беслана, проживающая по ул. Коминтерна

 

 

Овсянка

 

 «Семья у моей дочери не складывалась с первых дней. Родила двоих близнецов-мальчиков Аслана и Сослана, а забирать из роддома некому. Не нужна она была ни мужу, ни свекрови — никому. Свекровь мне позвонила: у меня ничего нет, чтобы их из роддома забрать, съезди ты за ними. Мы с мужем и поехали. Аслан был крепким мальчиком, кровь с молоком, а Сосик — слабенький, больной, на сдувшийся воздушный шарик похожий...

Я мальчат увезла не к себе домой, а к своей матери, — боялась мужниного гнева, ведь это дочкины дети, не мои. Он вначале считал, что дочка со своим мужем должны сами их растить, коли уж родили... Это потом он к ним прикипел...

Мать у меня русская, хорошо знала народную медицину, травками людей лечила. Начали мы мальчишек выхаживать. В травах их купали, молочком отпаивали (я на молочную кухню ранним утром бегала), мазали какими- то домашними целебными кремами. Сосик стал вес набирать, щечки порозовели — словно в него жизнь вдохнули! А ведь врачи говорили, что не жилец он...

Ой, какие хорошенькие мальчики у нас получились! Загляденье просто.

Характеры у них разные были, это да. Аслан — серьезный, мужественный, сильный, суровый такой, знаете. А Сосик — ласковый, заботливый, чуть помягче. Я их, конечно, обоих любила, но Сосик мне как-то ближе был. После школы они шли заниматься в продленку, а когда занятия заканчивались, Аслан бежал домой, а Сосик — на улицу Кирова, меня встречать. Каждый день так: стоит, мороз ли, дождь ли... Выглядывает... Как увидит меня, бежит навстречу, сумки забирает, и идем мы домой. Он не стеснялся ходить вот так, рядом с бабушкой: У меня зрение плохое... катаракта на обоих глазах, оперировали меня, — одно время ну просто слепая была. Сосик все время рядышком ходил, за руку держа.

— Бабу, аккуратно, здесь сейчас ямка будет!

— Бабу, здесь лужа, обойти нужно!

Я от счастья своими слепыми глазами плакала. Все ночи мои бессонные, их болячки, нужда — все отступало, когда он меня вот так за руку вел.

Они мне так говорили: «Бабу, вот сейчас ты за нами ухаживаешь, а потом мы еще немного подрастем, и будет наоборот. Мы построим большой дом, будем зарабатывать деньги и заботиться о тебе. Ты будешь просто сидеть дома, как королева, а мы будем тебя защищать».

Мальчики мои... Как я любила их... Дороже детей родных они были... Я их выкормила, вырастила, радовалась им, как цветам, как солнцу...

Они со мной жили, а мать их во Владикавказе — она там работает парикмахером в салоне, квартира у нее там же, в городе. Мальчишки к ней изредка в гости ездили. А

иногда я с ними не справлялась, с двумя, особенно с Асланом, у него характер своенравный, тогда я сама отправляла их к матери. В августе Аслан что-то натворил, меня не слушал, я осерчала и отвезла его в город.

А это уже дочка потом рассказывала. Аслан спать собирался, вдруг подошел к ней и говорит:

— Мама, я скоро умру!

— Что ты такое говоришь, сынок?!

— Не знаю, мама, но я скоро умру...

— Ну-ка марш в кровать, всякие глупости несешь!

Он прижался к ней, поцеловал в щеку и ти-и-ихо так

сказал: «Мамочка, но я-то правда умру...»

Скажите, откуда это взялось? Предчувствие это или что?

Я хочу вам рассказать, во что наша жизнь превратилась после этого. После 1 сентября... Как все у нас оборвалось и полетело куда-то в пропасть.

Дочка моя мало с сыновьями времени проводила — все работа, с утра до вечера... Зарабатывать приходилось, мужа-то нет, рассчитывать не на кого. Она думала, что впереди много времени, что она еще успеет — доиграть с ними, доучить, долюбить... Они без матери росли. Она ж молодая, все пыталась строить свою жизнь...

А теперь ни жизни, ни детей...

И времени уже нет и не будет никогда...

После их похорон она уволилась с работы и целыми днями сидит на кладбище. Вымаливает у них прощение. Надо же так, что должно было случиться, чтобы они мать каждый день видели... Такое зрелище, я вам скажу... Каждый день с утра уезжает на кладбище и до вечера сидит у них... Разговаривает с ними, плачет, смеется... У меня сердце кровью обливается, когда я вижу ее такой — худой, бледной, черной, разговаривающей с могилами.

Но как запретишь ей, как отговоришь?

Никогда они не были так близки, как сейчас... Мать и сыновья...

Я боюсь за нее... у меня перед глазами пример мужа. Он тоже не смог без них. Только он не на кладбище ходил, а в школу... Каждый Божий день...

Этот спортзал стал для него храмом, убежищем...

Уходил туда, бродил часами... Сгоревший ботиночек принес, поставил его к себе в комнату на стол и смотрит на него часами, как будто что-то хочет увидеть в этом ботинке.

Потом какие-то обрывки школьного дневника нашел... Воду в бутылках каждый день носил в спортзал:

— Мальчишки наши пить хотят, мать! Все напиться не могут...

Он что-то хотел найти в этой школе, удостовериться в чем-то, понять что-то важное.

Однажды он меня с собой позвал... Один раз ходила! Только ступила на порог спортзала, а меня оттуда словно волной выбросило. Такое ощущение, что ступаешь на детей, идешь по их косточкам, по головам... Там такая энергия, в этой школе, я вам даже описать это не могу.

Его туда тянуло, а меня — выталкивало. Его тянула смерть, а меня — жизнь.

Он, как зачарованный, жил почти в этой школе. Первое время он и еще десяток отцов и дедов по вечерам шли в спортзал и начинали во весь голос кричать... Прощения просили, что не смогли помочь, уберечь... Школа дрожала от мужских криков...

Странное дело, просто рассказываю вам, а уже не по себе. Муж мой на валидоле сидел все следующие четыре месяца. А как-то утром проснулся желтым. Кожа желтая- желтая, глаза желтые, ногти желтые... С постели с трудом поднялся. Что такое?

Мы к врачам, а они руками развели: желчные протоки закрылись, и желчь уже ушла в кровь. Муж не удивился, не расстроился, как будто он только этого и ждал, — лег и сказал, что больше не будет ни есть, ни пить. «Они не пили трое суток, я хочу умереть так, как они». Глотка воды больше не сделал.

Не знаю, может, он все-таки нашел что-то в этой школе? Какое-то знание?

Он умер ровно через три дня; три дня смерть ждали и Сосик с Асланом.

Я за несколько сентябрьских дней полностью поседела. Смотрю на себя в зеркало и не узнаю: вижу какую-то изможденную старуху. Мой муж в могиле, внуки в могиле, дочь живет на кладбище...

А я словно жду их до сих пор... Первые месяцы были невыносимыми, никак не описать все это: утром просыпаешься — тишина. Ни смеха, ни топота, ни стуканья чашек, тарелок... Я от этой тишины повеситься хотела. Последние десять лет я только ими жила, дышала. Каждое утро встаю пораньше — завтрак готовлю. Это как утренняя молитва для меня, как божественный ритуал. Как они кашу любили, мои мальчишки! О, это что-то!.. «Бабу, какую вкусную кашу ты варишь!» — И ложки громыхают по тарелке.

Они и рис любили, и гречку, и манку, но больше всего — овсянку. Обожали ее, на домашнем молоке, с кусочком сливочного масла, с сахарком... Когда их похоронили... Так трудно говорить... Я на следующее утро им все равно кашу сварила.

Десять лет ведь так... Не так легко все забыть, перечеркнуть, отвыкнуть... А потом каждое утро... Вот уже второй месяц. Встаю, тихонько захожу на кухню, достаю из холодильника молоко, масло... Потом крупу... Слезы капают в кастрюльку, молоко размешиваю, ложечку сахара кидаю... Потом раскладываю по тарелкам, ложки рядышком кладу: «Доброе утро, мальчики мои... Бабу вам каши любимой сварила...»

Рядом сажусь — как всегда, между их стульями, — смотрю, как каша остывает, и плачу... Что моя жизнь теперь?

У меня сердце падает в пятки, когда кто-то в дверь стучит. Вскакиваю: вернулись! А потом... Умом-то я все понимаю, — что они никогда, никогда уже не вернутся. Не обнимут меня. Не доедят свою кашу...

Мой муж на кладбище, внуки на кладбище, дочь уже почти на кладбище... Что случилось с нами? Почему? Я не могу смириться. Я хочу их ждать. Мне так чуточку легче: ждать. И я до сих пор варю им их любимую овсянку...»

 

Света, бабушка

 

Осколки

 

«После операций у нее начались адские боли. В ее теле осталось столько осколков! Штук тридцать изъяли, но это не все, много осталось внутри. Достать их невозможно — совсем крохотные и находятся в таких местах, что хирурги боятся туда забираться.

Один, например, в районе позвоночника. Мы врачей просим: достаньте же вы всю эту дрянь из нее, освободите ее от этих мучений...

Как она кричит перед дождем, Боже милостивый!

Осколки — мы их ни с чем не спутаем, мы их сразу узнаем по ее крику. Глаза на пол-лица и раскрытый рот... По дивану катается, руки кусает... «Мама... мамочка... мама!»

Как погода меняется, у людей давление падает, суставы крутит, а у моей девятилетней девочки позвоночник разламывается от боли... И ноги, спина, руки, все, все...

Как после войны, Господи...

Кто бы мне сказал год назад, что мой ребенок вернется из школы с тяжелейшими военными ранениями... Ну, так вот, простите, я немного отвлеклась... Врачи боятся вынимать из нее засевшие внутри осколки. Говорят: если начать оперировать позвоночник, нет гарантии, что она не останется прикованной к постели или к инвалидной коляске... Поэтому жить она будет с кусками железа внутри.

...Так ей и придется кричать всю жизнь перед дождем».

 

Светлана, мать 9-летней Ани